Логика жизниОтъезд был назначен на утро, и уже с самого утра, выстроившись в колонну, у ворот лагеря стояло семь новеньких «Икарусов» плюс две машины милицейского сопровождения. Часть ребят — те, что ночью улетали самолётом в Хабаровск — накануне вечером уже покинули лагерь, и вот теперь уезжали все остальные, — этих, остальных, «Икарусы» должны были увезти на железнодорожный вокзал — к московскому поезду. В лагере оставалось еще человек двадцать или может, чуть больше, но это были те, кто жил в городах и посёлках края и за кем должны были до обеда приехать родители или родственники на машинах своих… И за Колькой тоже должен был приехать к обеду дед — у Кольки уже была собрана сумка, но утром дед позвонил Мимозе, начальнице лагеря, и, объяснив, что приехать за Колькой он сможет только к вечеру дня следующего, попросил Мимозу дать Кольке возможность задержаться в лагере еще на сутки; собственно, смена уже закончилась, но дед сказал, что за эти сутки Колькиного пребывания в лагере он заплатит Мимозе дополнительно, и Мимоза возражать не стала. Сказав Кольке, чтобы он в обычное время приходил в столовую — обедать, ужинать, завтракать и ещё раз обедать — Мимоза забрала на хранение Колькину сумку, а Кольке велела прийти вечером за ключом от домика, чтобы он мог переночевать еще одну — последнюю — ночь…

До самого обеда к воротам лагеря подъезжали на своём транспорте родители тех, кому не нужен был ни самолёт, ни поезд, и к обеду в лагере не осталось никого… остался один Колька. В одиночестве пообедав в пустой столовой, Колька раз и другой бесцельно прошелся взад-вперёд по центральной аллее, не зная, чем ему заняться до вечера — куда себя деть. Можно было бы съездить в город или, проехав на автобусе до следующей остановки, спуститься вниз, на пляж, где были два кафе, но у Кольки не было ни копейки денег, и эти варианты тут же отпали сами собой. Еще можно было на море просто пойти — покупаться и позагорать, но купаться и загорать одному было скучно, и Колька, сев в беседке и оглядевшись по сторонам, достал из кармана пачку сигарет. Он уже хотел закурить, как вдруг неожиданно дверь домика, расположенного напротив беседки, в которой сидел Колька, бесшумно открылась, и в проёме показался пацан из первого отряда, — скользнув по Кольке заспанным глазами, он посмотрел вправо-влево и, зевая, направился к беседке.

— Был обед? — пацан сел за стол напротив Кольки.

— Был, — Колька кивнул головой. — Борщ ничего, а на второе — каша… я не ел. — Колька, сделав глубокую затяжку, запрокинул назад голову, выпуская изо рта кольца дыма. Ни вожатых, ни воспитателей в лагере уже не было, и открыто дымить, сидя в беседке, было в кайф.

— Мимоза! — неожиданно проговорил пацан.

— Где? — дёрнувшись, Колька закашлялся и, сбивая пальцем с сигареты тлеющий пепел, быстро крутанул вправо-влево головой.

— Или мне это померещилось… — пацан, глядя на Кольку, весело рассмеялся. — Ты в каком был отряде? В третьем?

— Ну! — Колька, ещё секунду назад так картинно выпускавший изо рта дым, понял, что никакой Мимозы в пределах видимости нет — что пацан его банально разыграл, и оттого, что он так легко повёлся на этот глупый розыгрыш, Колька почувствовал в душе лёгкую досаду.

— А чего ты ещё здесь — чего не уехал? — спросил пацан.

Не вдаваясь в подробности, Колька коротко объяснил. И, в свою очередь, не утерпев, поинтересовался тоже:

— А ты?

— Я ещё на поток остаюсь, — отозвался пацан. Они помолчали. Пацан был явно старше — на год или даже на полтора, но теперь в лагере никого не было, и эта разница в возрасте как бы сглаживалась — становилась несущественной. Колька подумал, что он не знает имени пацана. Он попытался вспомнить, как пацана зовут, но память ничего не подсказывала.

— Короче, что делать будем? Пойдём на море? — пацан смотрел на Кольку вопросительно.

— Пойдём, — кивнул Колька. И тут же, чтобы пацан не держал его за зелёного малолетка, добавил, поднимаясь первым: — Хуля нам здесь торчать?

Ворота были закрыты на замок, и на замок была закрыта калитка, но это обстоятельство мальчишек нисколько не смутило. Они беспрепятственно вылезли через замаскированную в ограждении прореху и, петляя по узкой тропинке, устремились вниз — к морю. Вообще-то, на пляж, закрепленный за лагерем, их возили на автобусах — дважды в день, и там, куда их возили, было всё оборудовано, а рядом с лагерем пляжа как такового не было, но зато это было близко, не больше пяти минут ходьбы, и пацаны — те, что постарше — нередко тайком удирали из лагеря после ужина или даже во время тихого часа, чтоб покупаться еще и, главное, покупаться без всякого надзора.

— Тебя как зовут? — посмотрел на Кольку пацан, когда они, раздвигая кусты, вышли на неширокую каменистую полоску, соприкасающуюся с уходящим к горизонту серебристо-синим морем.

— Колёк, — с готовностью отозвался Колька и, вслед за пацаном сдергивая с себя шорты, вскинул глаза на пацана: — А тебя?

— Влад.

Море было тёплое, и до вечера они купались и загорали, обо всём позабыв; разгребая горячие булыжники, чтобы можно было лечь позагорать — они нежились под солнцем, а едва обсыхали, как тут же снова бросались в воду — и снова купались, прыгая в пенисто накатывающие на берег волны, и ещё — плавали наперегонки… загорали снова — и снова купались, — время пролетело совершенно незаметно, и Колька уже нисколько не жалел, что дед не смог за ним приехать вовремя. Когда солнце, медленно утрачивая дневной жар, стало приближаться на горизонте к кромке моря, а само море зарябило серебристыми дорожками, Влад вдруг спохватился:

— Мы на ужин не опоздаем?

Они окунулись еще раз и, толком не обсохнув — обтираться им было нечем, поспешили в лагерь… На ужин, конечно, они опоздали, но неожиданно у столовой они столкнулись с Мимозой, и та, критически оглядев их мокрые на задницах шорты, молча повела их в столовую через служебный вход. Главный вход в столовую был закрыт, но внутри столовой оказались две поварихи, старая и молодая: они драили громадные кастрюли, и Мимоза, театральным жестом развернув в сторону Влада и Кольки ладонь, попросила их накормить «нарушителей дисциплины».

— За тобой завтра дедушка приедет. А ты… — Мимоза перевела взгляд с Кольки на Влада, — остаёшься ещё на поток, и с тобой разговор будет особый. Завтра я время для тебя найду.

— Да чё я, Тамара Григорьевна… чё я такого сделал? — Влад, разыгрывая возмущение, округлил глаза.

— Я тебе, Владислав, что утром сказала? Чтоб с территории — ни ногой. Говорила я это? Да или нет?

— Ну, говорили, — нехотя согласился Влад, пододвигая к себе тарелку с хлебом.

— Говорила. А ты сейчас где был? На море?

— Ну, мы…

— Не «мы», а ты. Утром сегодня я разговаривала с тобой, а не с «вами»… и ты, Владислав, учись отвечать за себя — за свои слова и свои поступки. Если, конечно, в будущем ты собираешься стать мужчиной…

— А я что — не мужчина? — огрызнулся Влад.

— Я говорю тебе о будущем. Носить брюки — еще не значит быть мужчиной. Настоящий мужчина начинается с чувства ответственности, и если это чувство ответственности в себе не воспитывать, то можно вырасти не мужчиной, а мужчиноподобной особью… согласись, что это не одно и то же. Я тебе утром сказала: с территории лагеря никуда не уходить. Ты, глядя мне в глаза, обещал быть в лагере. Ну, и где же твоя ответственность?

Влад, склонившись над тарелкой, не отозвался — говорить в ответ ему было нечего. Мимоза, ничего больше не говоря, развернулась — направилась к выходу… и тут Влад — совершенно неожиданно для Кольки — громко проговорил, глядя ей вслед:

— Тамара Григорьевна, у меня к вам просьба… пусть Колёк будет спать у меня — в моей палате. Я один, и он тоже один остался… можно?

Мимоза, остановившись, оглянулась… видимо, она узрела определённую логику в словах Влада. Кивнув:

— Я не возражаю, — она направилась к выходу.

— Надеюсь,… ты тоже не возражаешь? — едва Мимоза вышла из столовой, Влад, имитируя её интонацию, перевёл взгляд на Кольку.

— Я? Не возражаю, — Колька тихо засмеялся.

— Ну, надо же — никто не возражает! Какой консенсус… просто сказка! — Влад дурашливо покачал головой.

— А что значит консенсус? — отхлёбывая компот, посмотрел на Влада Колька.

— Согласие, — отозвался Влад и, подмигнув Кольке, повернулся в сторону раздачи: — Тёть Даша! А добавка есть? Нам для двоих…

Нет, Влад этот Кольке определенно нравился! Они пообщались всего полдня, а между тем у Кольки было такое ощущение, что знают они друг друга давным-давно. И вообще… После ужина они сидели в беседке — вспоминали, что было прикольного в их смене и в их отрядах… Часов в десять, когда совсем стемнело, на центральной аллее в желтом свете фонарей показалась Мимоза, — она всегда проходила после отбоя по лагерю, и хотя сейчас в лагере никого не было, Мимоза, видимо, решила не изменять своей привычке. А может, шла проверять их — Влада и Кольку?

— Спрячемся? — прошептал Колька.

— Наоборот, — шепотом отозвался Влад — зарисуемся сейчас, и пусть старушенция спит спокойно — пусть знает, что мы с тобой в лагере… понял? Усыпим её бдительность… — И, когда Мимоза поравнялась с беседкой, Влад, обращая на себя её внимание, громко проговорил: — Добрый вечер, Тамара Григорьевна!

— Добрый вечер. — Мимоза остановилась. — Еще не спите?

— Сейчас идём, — с готовностью отозвался Влад. — Еще десять минут, Тамара Григорьевна… десять минут посидим — можно?

— Ну, хорошо. Десять минут, и в палату, — великодушно согласилась Мимоза.

Она медленно двинулась дальше — властная старуха в шортах, но едва она сделала пару шагов, как её снова настиг голос Влада:

— Спокойной ночи, Тамара Григорьевна!

— Ох, Владислав! — Мимоза снова остановилась. — Какой ты всё-таки лицемер… но знай: тебе это, Владислав, не поможет, и завтра мы с тобой обязательно побеседуем о твоём сегодняшнем самовольном оставлении территории лагеря.

— Ох, Тамара Григорьевна! Я ведь от души, от чистого сердца… а вы сразу мне: «лицемер»! Можно сказать, на корню рубите моё искреннее стремление воспитывать в себе вежливость, — Влад, говоря это, незаметно толкнул под столом Колькину ногу, и Колька, опустив голову, закусил верхнюю губу, сдерживая смех.

— Ну, хорошо, Владислав, хорошо. Будем считать, что я тебе поверила, — добродушно проговорила Мимоза. Она была метрах в пяти или в шести от них — лицо её было скрыто тенью, но по голосу можно было определить, что словоблудие Влада не вызвало у неё ни малейшего раздражения. — Одним словом, ещё десять минут, и вы в палате. Я правильно поняла?

— Правильно! — отозвался Влад.

— Спокойной ночи! — сказала Мимоза и, развернувшись, неторопливо продолжила свой путь вдоль домиков дальше.

Домики были пусты, — Мимоза, свернув с аллеи, растворилась в темноте… Мальчишки еще посидели в беседке минут десять или пятнадцать — Колька выкурил последнюю сигарету и, эффектным щелчком отправив окурок в кусты, вопросительно посмотрев на Влада:

— Ну чё, бля? Рулим в палату? — Влад поднялся из-за стола.

— Рулим, — с готовностью отозвался Колька, поднимаясь вслед за Владом.

С утра в домике была генеральная уборка, и все койки и тумбочки были сдвинуты в одну сторону — вторая половина палаты была свободна. Колька огляделся, но смотреть было не на что — во всех палатах было всё одинаково… матрасы были голые — без простыней и одеял, и только одна кровать — та, на которой спал Влад — оставалась укомплектованной.

— А я постель свою сдал. Со всеми вместе… — словно оправдываясь, проговорил Колька. — Я ж не думал, что дед не приедет.

— Ну, и какая проблема? — тут же отозвался Влад. — Мы сейчас, знаешь, как сделаем? Постелим матрасы на полу — сделаем из них двуспалку, а мою простынь постелим поперёк… на двоих хватит. Да?

— Можно, — согласился Колька. — А во вторую простынь завернём подушки — сделаем валик в головах… да?

— Ну! Ничуть не хуже будет, чем у сэра Элтона Джона… даже лучше, я думаю, — деловито проговорил Влад.

— А что — Элтон Джон спит на полу? — Колька посмотрел на Влада с сомнением.

— Ты чё — дурак? — Влад, глядя на Кольку, рассмеялся. — Я же образно — я просто так сказал… а ты поверил, да?

— Ничего я не поверил, — отозвался Колька.

Два небольших окна были не зашторены, и в палату щедро лился лунный свет, — не зажигая свет электрический, Колька с Владом вмиг соорудили из нескольких матрасов, двумя стопками сложенных рядом, вполне приличное лежбище, Влад тут же, содрав простыни со своей постели, одной простыней — той, которая была шире — матрасы застелил, а в простынь другую Колька ловко завернул четыре подушки, соорудив из них что-то типа валика, и получилось очень даже ничего.

— Классно получилось, — проговорил Колька. Сев на корточки, он похлопал ладонью по матрасам и, посмотрев на Влада, улыбнулся: — Я у стенки сплю.

— Ну-да, ты же маленький… — весело хмыкнул Влад. Поочерёдно поднимая ноги, Влад сдёрнул с себя шорты, оставшись в узких голубых плавках.

— И ничего я не маленький! Если хочешь, ложись у стенки ты… мне всё равно, — снимая шорты вслед за Владом, тут же отозвался Колька. Они вместе провели полдня и целый вечер, и потому Кольку нисколько не задело слово «маленький» — мало ли как друзья не поддевают друг друга, упражняясь в остроумии.

— И мне всё равно… какая, блин, разница! Я, может, на тебя лягу, — тихо засмеялся Влад, на ключ закрывая изнутри дверь. — И будем мы оба у стенки — никому не будет обидно… да?

— Вот еще! — фыркнул Колька.

В два небольших окна лился лунный свет, и в этом свете вполне отчетливо были видны два пацанячих силуэта: Колька был узок в плечах и в бедрах и, как любой пацан в этом возрасте, был ещё угловат, гибко тонок, и только попка его, небольшая, но вполне сочная, плотно обтянутая плавками, аккуратно, спело круглилась мягкой упругостью, да ещё вполне приличным округлым бугорком выпирали плавки спереди, скрывая подростковую тяжесть невозбуждённого члена… а тело Влада, который был на полтора года старше Кольки, уже успело, утратив пацанячую угловатость, приобрести мягкую плавность юношеских линий, и потому рядом с Колькой Влад казался коренастее и плотнее, хотя на самом деле он был точно так же тонок и строен, и точно так же из-под плотно обтягивающих плавок двумя упругими полушариями сочно круглился Владов зад…

— Ну, так кто будет у стены? Я или ты? — Влад, отталкивая Кольку, хотел рывком прыгнуть к стене, но Колька, удерживая его, повалился на матрасы первым и, падая, он непроизвольно увлёк Влада за собой — они упали одновременно и тут же, смеясь и пыхтя, весело сцепились, энергично забарахтались… конечно, Влад был сильнее, и у стены оказался он.

— А еще говоришь, что ты вежливый… какай ты, блин, вежливый? Если б спали в моей палате, я бы тебе уступил у стены, — проговорил Колька, тяжело дыша.

— Ой, ну хорошо, хорошо! Ложись к стенке, если хочешь… я тебе уступаю, — Влад, приподнявшись на руках, пружинисто перебросил своё тело через Кольку и, оказавшись на самом краю, толкнул Кольку в бок. — Двигайся к стенке…

Колька не заставил себя ждать: Легко приподняв вверх свое тело, он тут же переместился к стене и, повернувшись набок — к Владу лицом, удовлетворённо проговорил:

— Вот… теперь я вижу, что ты воспитанный.

— О, какой ты лицемер! — тут же отозвался Влад. И, поворачиваясь тоже набок — ложась к Кольке лицом, тихо засмеялся: — Впрочем, Николай… будем считать, что я тебе поверил… уж очень я доверчивый! Как Мимоза…

Колька, невольно прыснув, приглушенно рассмеялся вслед за Владом.

Они лежали друг против друга в лунном свете, серебристо льющимся через два небольших окна, и — спать им обоим нисколечко не хотелось… наоборот: сцепившиеся в шутливой борьбе… за место у стенки, они оба — и Колька, и Влад — невольно почувствовали, как эта невинная и совершенно непреднамеренная, спонтанно возникшая минутная возня странным образом отозвалась в их душах какой-то смутной, зыбко невнятной и вместе с тем томительно сладкой мелодией… какой там сон! Они лежали так близко, что каждый из них невольно чувствовал на своём лице тёплое дыхание другого…

— Слышь, Колёк… а ты здесь, в лагере, кого-нибудь долбил? — глядя Кольке в глаза, проговорил Влад, и Кольке показалось, что голос у Влада вроде как изменился — стал будто бы глуше… а может быть, Кольке это почудилось — показалось?

— Ну… — Колька запнулся, не зная, как ответить. Сказать «нет» — сказать правду — было как-то несолидно, а соврать — сказать «да» — Колька был внутренне ещё не готов… и, секунду поколебавшись, он закончил, стараясь выговаривать каждое слово как можно небрежнее: — Не дошло до долбёжки — смена кончилась… А ты? Трахнул кого-нибудь?

Колька мысленно порадовался, что так ловко выкрутился из щекотливой ситуации. Во-первых, хотя и сказал он «нет», но это «нет» вовсе не означало, что он какой-то малолеток или лох… и — если б смена была чуть подлиннее… А во-вторых, вопрос, заданный Владом, он переадресовал самому Владу, и это тоже было очень умно: пусть Влад для начала про себя расскажет! Если, конечно, ему есть что рассказывать…

— Ну! — хмыкнул Влад. — Натянул одну… из второго отряда.

Колька подождал с полминуты, думая, что Влад начнёт сейчас делиться с ним подробностями, но Влад молчал — ничего дальше не говорил, и Колька, пошевелившись, приглушенно засмеялся:

— Повезло тебе! А я тоже, бля, огорчен не очень — у меня «дырка» дома есть… по соседству живёт — в параллельном классе учится… — Колька умолк на секунду и, небрежно хмыкнув, добавил: — Я её уже целый год конкретно натягиваю!

Н-да… так бывает, — ещё пару секунд назад, открывая рот, Колька даже предположить не мог, что он всё это скажет: и про «дырку», и про «целый год»… но — слова неожиданно стали наворачиваться сами собой, одно к одному, и… Колька даже сам удивился, как складно у него всё это получилось. Складно и легко, а потому — вполне убедительно…

— Клёво, — отозвался Влад. — Клёво, когда есть кого…

Они помолчали… Лёгкий саднящий зуд, сладко покалывающий в промежности, усилился, и Влад почувствовал, как член у него в плавках стал медленно тяжелеть… Колька лежал рядом — совсем близко, и Влад, глядя на миловидное Колькино лицо, вдруг подумал… он вдруг поймал себя на мысли, что ему хочется до Кольки дотронуться, прижаться к нему или прижать его к себе, — Влад чувствовал, как сладостное возбуждение жаром растекается по всему телу… и вообще: они лежали друг против друга так близко, что каждый невольно ощущал горячее дыхание другого, и уже одно это странным образом действовало возбуждающе — не только на Влада, но и на Кольку.

— Вот бля… у меня встал, — неожиданно рассмеялся Колька — и, рукой поправляя колом взбугрившиеся плавки, пояснил, словно извиняясь перед Владом за невольное возбуждение: — Вообразил, как завтра вечером свою «дырку» буду драть…

Член у Кольки стоял, и Колька, поправляя его рукой, с силой — с наслаждением — сжал пальцами напряженно твёрдый ствол… Никакой «дырки» у Кольки не было, и никого он еще не драл, но сейчас, говоря это Владу, Колька, кажется, сам был готов поверить, что всё это в его жизни есть, — Влад, не подвергая Колькины слова сомнению, в ответ приглушенно рассмеялся:

— Да, стоит только вообразить… у меня у самого подскакивает, когда я начинаю вспоминать, как кого-то трахал…

— Ну… так и должно быть. Я сейчас вспомнил об этом, и пожалуйста… вмиг подскочил, — со знанием дела отозвался Колька, через плавки сжимая, стискивая пальцами возбуждённый член.

Они помолчали. Тискать возбуждённый член было, как всегда, необыкновенно приятно, и Колька подумал, что если бы сейчас он был один, он бы с удовольствием подрочил… дама у Кольки была своя комната, и он нередко занимался этим перед сном, уже лёжа в постели… кайф!

— Да, когда думаешь об этом, всегда подскакивает — всегда встаёт, и здесь ничего не поделаешь, — отозвался Влад, думая о том же, о чём подумал Колька: если бы он был один…

— А ты… ну, когда некого трахать — нет рядом «дырки»… ты что делаешь? — Колька вопросительно посмотрел на Влада, через плавки стискивая, с наслаждением сжимая пальцами возбуждённый член.

— Ничего не делаю. Сегодня некого, а завтра — есть кого… — «поправляя» свой член через ткань плавок, Влад с наслаждением стиснул, сдавил пальцами свой возбуждённый член там, где была уздечка. — А ты… ты сам — что ты делаешь, когда трахать некого?

— Я? Ничего не делаю… — отозвался Колька и, стараясь говорить как можно небрежнее, добавил: — Назначаю «стрелку» своей «дырке», и… бывает, что раз за разом — два или даже три раза подряд…

Они вновь замолчали… Лунный свет, беспрепятственно льющийся в палату, щедро серебрил тела двух подростков, друг против друга — лицом к лицу — лежащих на сдвинутых матрасах, — мальчишки были в одних плавках, и эти плавки, скрывая сладкое возбуждение, казались на их телах тёмными инородными пятнами…

— А ты сколько раз? — нарушил молчание Колька, и Влада почудилось, что Колька, лежащий напротив, чуть подался вперёд.

— Чего? — прошептал Влад, невольно вплетая своё дыхание в дыхание Кольки… у него, у Влада, член сладко распирало, и Влад, снова скользнув ладонью к паху, с силой вдавил возбуждённый член себе в живот. — Чего — «сколько»? — повторил он, глядя Кольке в глаза.

— Ну, девчонку… «дырку» из второго отряда — ты её сколько раз трахал?

— Не знаю… раз, может, десять, — отозвался Влад, думая, не мало ли это — десять раз — для настоящего мужчины. — Или, может, больше… я ж не считал.

— Ну-да, я тоже не считаю… да и хуля считать? Я свою «дырку» долбил уже раз сто… — Кольке показалось, что сто — это, пожалуй, слишком… слишком много — сто раз, и он, обдавая лицо молча сопящего Влада горячим дыханием, чуть скорректировал названное число: — Или, может, чуть меньше… но пятьдесят раз — это точно.

В глазах Влада мелькнуло вполне резонное сомнение, потому что из слов Кольки получалось, что Колька трахается, как кролик, а это было похоже скорее на завирательство, чем на правду, однако вслух своё сомнение Влад никак не обозначил — ни словом, ни мимикой, — наоборот, невольно поддакивая Кольке, он без улыбки проговорил, глядя Кольке в глаза:

— Ну-да, их надо всегда долбить, когда они рядом…

— Точно! Когда есть такая возможность, я никогда её не упускаю… всегда долблю свою «дырку» — по полной программе.

— А в рот… ты ей в рот давал?

— Конечно!

Они вновь замолчали… Понятно, что если б сейчас пацанов было больше, они оба — и Влад, и Колька — не врали бы так оголтело о своих сексуальных успехах, но они были вдвоём, и разговор этот был лишь прелюдией к чему-то другому, не менее интересному, — оба они — и Колька, и Влад — подсознательно это чувствовали, и потому друг друга не ловили на слове — не уточняли и не переспрашивали… зачем? Лежа на боку лицом к Владу, Колька машинально тискал возбуждённый член — и, лёжа на боку лицом к Кольке, Влад делал то же самое, и хотя движения эти были едва заметны и в силу этого даже как бы несущественны, тем не менее всё это, вместе взятое, их обоих распаляло всё больше и больше, — какой им был смысл сомневаться в словах друг друга, если слова эти возбуждали их обоих не меньше, чем сладостное тисканье напряженно вздыбленных, рвущихся из плавок членов?

— А бывает… — Влад, глядя на Кольку, запнулся — замолчал, не продолжая дальше.

— Что бывает? — отозвался Колька, не сводя с Влада глаз.

— Ну, всякое… — Влад снова запнулся — опять замолчал. Колька был так близко,… что даже незначительного движения было б вполне достаточно, чтобы прижаться к нему всем телом… или его, Кольку, притянуть, прижать к себе — навалиться на него, лечь сверху… что делать дальше, Влад представлял смутно — никакого опыта на этот счет у Влада не было, и он только чувствовал — внятно, осознанно чувствовал — что ему очень хочется всего этого… вопрос был в Кольке: Влад совершенно не представлял, как Колька на всё это отреагирует… хорошо, если Колька чувствует сейчас то же самое… ну, то есть: хорошо, если он не будет возражать… а если он испугается — если станет вырываться? Или хуже того: если над ним, над Владом, Колька начнёт смеяться? Начнёт обзывать его «голубым»… и — что тогда?

— Ну, например… ты сказал, что бывает… что бывает? — нетерпеливо прошептал Колька, видя, что Влад опять замолчал.

— Я в прошлом году тоже в лагере был — не в этом, а в другом… и там… знаешь, что было? Пацана одного… понял? — Влад, говоря это, понизил голос, и Колька, чутко вслушиваясь в шепот Влада, невольно напрягся.

— Что — пацана? — Колька смотрел на Влада, не моргая.

— А то самое, бля! Долбили его… вот что!

— Кого? Пацана?

— Ну!

Они вновь замолчали… Конечно, Колька прекрасно знал, что есть такой секс: парни трахают парней… но одно дело — з н а т ь в о о б щ е, и дело совсем другое, когда говоришь об этом с кем-нибудь с глазу на глаз, да ещё ночью, да ещё лёжа с залупившимся, сладко ноющим членом… как, например, это было сейчас, — они лежали друг против друга, лежали в одних плавках, была ночь… и они, уже возбуждённые — уже на взводе, лежали так близко друг к другу, что каждый невольно ощущал на своем лице дыхание другого…

— А он что… он сам давал? — Колька смотрел на Влада широко открытыми глазами, и во взгляде Колькином было неподдельное любопытство.

— Ну! Ему нравилось это, — Влад, глядя на Кольку, с силой стиснул через плавки свой напряженный член.

Влад сказал «это» — и Колька почувствовал, что он совсем не удовлетворен таким невнятным ответом: Кольке хотелось подробностей — хотелось об этом поговорить… и Колька, глядя на Влада, уточнил:

— Что ему нравилось?

— Ну, это самое… нравилось, когда его долбят…

— В жопу?

— А куда же ещё? В жопу, конечно…

Влад, говоря это, невольно стиснул пальцами свой член, и это стискивание сладостью отозвалось в промежности… ох, если б он сейчас здесь был один — если б Кольки в палате не было!

— И что — никто об этом не знал?

— Никто… а зачем об этом кому-то знать? Знали те, кто его долбил…

Колька, слушая ответы Влада, тискал потными пальцами свой напряженно рвущийся из плавок член… Оставался ещё один вопрос — самый главный, — Колька невольно облизнул губы и, всё так же глядя Владу в глаза, этот главный вопрос из себя выдавил:

— Что? — отозвался Влад.

— Ты его тоже… да?

— Ну! — Влад хотел произнести это «ну! » как можно беспечнее, но голос у него был напряжен, и беспечной интонации, которая свидетельствовала бы о пустяковости подобного, у Влада не получилось.

Они вновь замолчали… Где-то рядом, совсем недалеко, шумело море, над миром плыла тёплая южная ночь, а в палате — в дощатом домике — два пацана, до предела возбуждённые, лежали друг против друга и, не скрывая своего возбуждения, с наслаждением тискали, мяли через плавки до боли напряженные, сладко ноющие члены…

— И что? — Колька первым нарушил молчание.

— Что? — словно эхо, отозвался Влад.

— Ну, это… ощущение, когда в жопу ебёшь… — Колька, говоря это, смотрел на Влада так, словно ждал от Влада какого-то необычного, необыкновенного откровения. — Ощущение, когда в жопу… какое?

Они лежали друг против друга, возбуждённые, изнемогающие от саднящей сладости в напряженных членах, и разговор этот с каждым произнесённым словом всё больше и больше подстёгивал их, и уже казалось — обоим казалось — что невозможное возможно…

— А ты сам… никогда, что ли, сам не пробовал? — прошептал Влад, обдавая Колькино лицо обжигающим дыханием.

— Никогда… — точно так же — шепотом — отозвался Колька, и эта была правда; Колька действительно никогда не пробовал — не было у него, у Кольки, такого друга или одноклассника, с кем можно было бы это делать… и приключений, с этим связанных, у него тоже никогда не было — ничего такого у Кольки не было! Даже внятного, осознанного желания у Кольки не было никогда — и никогда Колька не задумывался о подобном сексе всерьёз, никогда о нём не мечтал, никогда не примерял в своих фантазиях такой секс на себя…

Впрочем, Влад тоже никогда не пробовал с пацаном — у Влада тоже не было такого опыта, и всё, о чем он сейчас говорил жадно внимающему Кольке, было обычным враньём… ну, то есть, это могло быть и не враньём — подобные истории не такая уж редкость, да только сам Влад здесь был совершенно ни при чем: историю про пацана, которого всю смену втихаря трахали в лагере, Влад слышал год назад — в компании мальчишек, рассказывающих, кто и как провел лето… и вот теперь эта чья-то чужая история всплыла в памяти Влада как нельзя кстати — и он преподнёс её Кольке так, будто он тоже был в числе тех, кто пользовал пацана в качестве сексуального партнёра…

Колька сказал, что он с пацаном никогда не пробовал, и Влад… если б Колька в ответ на вопрос Влада засмеялся или презрительно бы фыркнул, демонстрируя свою половую неколебимость, Влад вряд ли стал бы говорить свои следующие слова… но Колька смотрел на Влада так, словно чего-то от него, от Влада, ждал — и Влад, неотрывно глядя Кольке в глаза, тихо, но отчетливо прошептал, изо всех сил стараясь, чтобы голос его звучал как можно безразличнее:

— Многие пробуют… и мы… мы тоже можем попробовать… если ты хочешь…

Влад прошептал это, изнемогая от возбуждения и вместе с тем довольно смутно представляя себе во всех деталях то, что он предлагает, — это было голос желания, уже пробудившегося, но ещё напрочь лишенного какой-либо конкретики…

— Что попробовать? — Колька почувствовал, как во рту у него пересохло.

— Ну… — Влад смотрел на Кольку в упор, словно его, Кольку, гипнотизировал… собственно, ещё можно было всё превратить в шутку — можно было отыграть назад, и у Влада на какую-то долю секунды даже мелькнула такая мысль, но желание было неизмеримо сильнее этой трусливой мысли, и Влад, глядя на Кольку в упор — стараясь говорить как можно небрежнее, закончил, поясняя непонятливому Кольке: — Пока пересменка, и нет девчонок… хочешь?

В комнату лился всё тот же лунный свет, и лежащие друг против друга пацаны, через плавки сжимающие свои возбуждённые члены, словно парили в зыбком полумраке лунного серебра…

— Не знаю… — Колька, глядя на Влада в упор, облизнул пересохшие губы. — А ты сам — хочешь?

— Я же говорю: пока нет девчонок… да?

Колька, не отвечая — ничего не говоря вслух, молча кивнул… он был согласен — «пока нет девчонок». В конце концов, что в этом особенного — попробовать один раз? Завтра приедет дед, и он, Колька, уедет домой — никто ничего не узнает… а если так — если никто ничего не узнает, то какой тогда смысл ломать комедию, изображая из себя «правильного пацана»? Кому это надо? Член у Кольки стоял, как Железный Феликс, и Колька уже был не просто согласен — он хотел… хотел этого… хотел сам!

Влад придвинулся ближе — почти вплотную, и Колька почувствовал, как рука Влада скользнула ему в плавки, — Влад, горячими губами ткнувшись в пылающую Колькину щеку, сжал в ладони горячий и, как кремень, твёрдый Колькин член.

— Ого, аппарат… приличный, — возбуждённо прошептал Влад, одновременно другой рукой обнимая Кольку за шею. — Ты тоже… тоже возьми у меня…

Колька, ничего не отвечая, ткнулся ладонью в пах Влада — через плавки сжал напряженный Владов член, но через… плавки было не то, и Колька, ни секунды не мешкая, тоже скользнул ладонью в плавки, — какое-то время, возбуждённо сопя, они тискали друг другу твёрдые, напряженно вздыбленные члены, изнемогая от удовольствия. Головки членов у обоих были липкие, — Колька, приоткрыв рот, судорожно сжимал ягодицы, пытаясь синхронизировать их сжатия с движением кулака Влада, в то время как сам Влад, вгоняя член в кулак Кольки, короткими рывками двигал бёдрами — они, содрогаясь, тяжело дыша, «доили» друг друга… они «доили» друг друга — и это был кайф!

— Колёк… давай плавки снимем… хуля мы паримся в них? — дрожащим от возбуждения голосом прошептал Влад, отстраняясь от Кольки — выпуская Колькин член из своей ладони.

— Давай, — Колька, ни на секунду не задумываясь, опрокинулся на спину и, согнув в коленях поднятые вверх ноги, торопливо сдернул с себя плавки.

Теперь на Кольке не было совсем ничего — он был совершенно голый, и голый был Влад, точно так же торопливо сдёрнувший плавки с себя… И хотя Влад был на год или даже на полтора старше Кольки, а они оба были в том возрасте, когда разница в год или в полтора порой бывает и ощутима, и значима, тем не менее члены у них у обоих были практически одинаковые — длинные и толстые, клейко залупившиеся их члены возбуждённо торчали, словно жерла пушек.

Ничего не говоря — ни о чем не спрашивая, Влад стремительно подмял Кольку под себя, навалился на него, голого, всем телом, тоже голым, горячим от возбуждения — и Колька, чувствуя, как твёрдый член Влада вдавился ему в живот, инстинктивно развёл, раздвинул в стороны голенастые ноги, одновременно с этим смыкая руки на Владовой спине… несколько секунд они лежали, не шевелясь, не двигаясь, упиваясь наготой друг друга, — это был кайф… охуительный кайф! Обжигая горячим дыханием Колькину шею, Влад вдавился в Кольку ещё сильнее и, судорожно сжимая ягодицы, волнообразно задвигал бёдрами, имитируя половой акт…

— Ты чё… ебёшь меня? — тихо засмеялся Колька, и руки его сами собой скользнули по спине Влада к пояснице. — Влад… тебе не стыдно? — Колька, шире раздвигая ноги, обхватил ладонями содрогающиеся Владовы ягодицы.

— Я тебя… массирую, — не прекращая елозить по Колькиному телу, отозвался Влад. Он с силой, с наслаждением тёрся членом о Колькин живот, о липкий твёрдый член, судорожно сжимая, стискивая под горячими Колькиными ладонями молочно белеющие в лунном свете полушария ягодиц. — Тебе что — не нравится? — прошептал Влад, прерывисто сопя Кольке в шею

— Давай, теперь я… я тебя помассирую… — Колька напрягся, пытаясь перевернуть своим телом Влада на спину, чтоб самому лечь сверху.

— Лежи… успеешь еще… — Влад, тяжело сопя, вдавливая всем телом голого Кольку в матрас — не давая ему никакой возможности из-под себя выскользнуть, задвигал бедрами с ещё большей интенсивностью. — Сейчас… подожди немного… сейчас…

Влад, содрогаясь всем телом, судорожно мял лежащего на спине Кольку, с наслаждением тёрся членом между раздвинутыми, широко расставленными Колькиными ногами, и от этого жаркого трения член у Влада, клейкой головкой скользящий по горячему Колькиному животу, то и дело залупался, тупо тычась то в одну Колькину ногу, то в другую, но особенно было сладко, чуть оттопыривая, приподнимая зад, тереться своим членом о член Кольки, — Влад, сладострастно содрогаясь, судорожно мял лежащего на спине голого Кольку, и это был кайф… это было наслаждение, и дело было вовсе не в том, какая была у Влада ориентация, и была ли какая-то ориентация у него вообще — на данном этапе жизни, а дело было в том, что кайф, который он испытывал, ёрзая по Кольке, был самый что ни на есть настоящий… вот что было главное! Сладость, буром сверлящая туго стиснутое очко, стремительно нарастала — и вдруг, содрогнувшись, Влад с такой силой вдавил свой член в Колькин живот, что Кольке на какое-то мгновение стало больно, — уткнувшись вспотевшим лицом в подушку, Влад с силой сжал, до окаменелости стиснул свои ягодицы — и Колька почувствовал, как живот его обожгло чем-то горячим… это горячее было липкое, клейкое, и его было много, — содрогнувшись раз и другой от оргазма, Влад, тяжело дыша, уткнулся потным лицом в подушку…

— Ты чё — кончил? — прошептал Колька, чувствуя, как в один миг обмякло на нём голое тело Влада.

— Ну… — невнятно отозвался Влад, тяжело дыша — обдавая Колькину шею горячим дыханием.

— Давай, теперь я… — Колька, двинув бёдрами снизу вверх — пытаясь спихнуть Влада с себя, пошевелился. — Влад…

— Что?

— Слезай! Я тебя трахну…

— Ну, ни фига себе! Как тебе, Колян, не стыдно такое говорить? — приподняв голову — глядя Кольке в глаза, Влад тихо засмеялся.

— Ага, тебе было не стыдно меня ебать, а мне стыдно… умный какой! Слезай…

Не отвечая, Влад обхватил Кольку за плечи и, прижимая его к себе, перевернулся на спину, одновременно увлекая Кольку за собой, — они поменялись местами: теперь на спине лежал Влад, а Колька лежал на нём — сверху. Разведя в стороны полусогнутые в коленях ноги, Влад, лёжа под Колькой, обхватил ладонями круглые Колькины ягодицы. Член у Влада утратил твёрдость, но Кольку это нисколько не смущало: у него, у Кольки, член стоял, как Железный Феликс, и Колька, ни секунды не медля, тут же сладострастно засопел — задвигал задом, судорожно сжимая круглые ягодицы…

Конечно, Влад был старше, но сейчас это не имело никакого значения, — они поменялись местами, и Колька… двигая бедрами, Колька чувствовал, как сладость в его теле стремительно нарастает, звенящим зудом свербит в промежности, — это был кайф… собственно, так было всегда, когда Колька дрочил, но теперь этот кайф было во сто крат сильнее, — Колька, двигая задом, сладострастно сопел, уткнувшись лицом а подушку, в то время как Влад, лёжа под Колькой, круговыми движениями ладоней гладил его конвульсивно сжимающиеся ягодицы… Животы были мокрые от Владовой спермы, но Кольку это нисколько не смущало — наоборот: Колькин член, залупаясь, скользил между животами, словно смазанный поршень, легко, влажно и липко, это лишь усиливало наслаждение…

Была пересмена… домики — в ожидании новой смены — были пусты, и только в одном из них кипела никому не видимая жизнь: сопя, содрогаясь от наслаждения, голый пацан елозил по голосу пацану, имитируя половой акт… впрочем, при чём здесь имитация? Колька тёрся своим телом о тело Влада, тёрся твёрдым горячим членом, сжимал, стискивал ягодицы, и наслаждение от всего этого было самое настоящее — оно росло, оно уже распирало промежность… — Колька, содрогнувшись всем телом, непроизвольно выгнулся и, с силой вдавив свой член в живот Влада, замер, кончая… бля! Это было что-то… это был кайф! Фантастический кайф! Колькина сперма смешалась со спермой Влада, и животы у обоих стали совершенно мокрые… мокрые и липкие.

Колька, с шумом втягивая в себя воздух — тяжело дыша, сполз с Влада и, откинувшись на спину, удовлетворённо замер… необыкновенная лёгкость — почти невесомость — чувствовалась во всём теле, — это было абсолютное удовлетворение! В комнату лился всё тот же лунный свет, и было, наверное, уже поздно, — Влад, пружинисто встав на ноги, медленно двинулся в противоположный угол, где стояла его кровать.

— Ты куда? — удивлённо прошептал Колька, глядя на стройную фигуру Влада, уплывающего от него в лунном свете.

— Полотенце возьму… оботрёмся, — отозвался Влад. Он сдёрнул с тумбочки, стоящей у кровати, вафельное полотенце и, развернувшись, поплыл в лунном свете назад — к Кольке… он приближался, не пытаясь прикрыться — совершенно не стесняясь своей наготы, и Колька, глядя на него снизу вверх, невольно задержал взгляд на его члене… конечно, они были еще пацаны, и Влад тоже был пацан, но член у него был уже как у взрослого: толстый и длинный, член у Влада свисал открытой головкой вниз, словно сосиска… пацаны всегда, когда есть возможность, смотрят на члены других пацанов. — Бля, обтрухали… друг друга… — тихо засмеялся Влад, ложась на матрас рядом с Колькой. Он протянул Кольке конец полотенца: — На! Говорил тебе, что не надо, а ты…

— Кто говорил? — изумлённо прошептал Колька.

— Я тебе говорил. А ты, бля, трахаться захотел — полез, бля, на меня…

— Ну, ни фига себе! — Колька, приподнявшись на локте, уставился на Влада. — Кто на кого полез первый? А? Кто кого первый обкончал?! Я тебя или ты меня?

— Ну, я тебя… я — первый… и что с того? А ты бы мог воздержаться — мог бы отказаться, — проговорил Влад, с трудом сдерживая смех. — Мог ведь?

— Зачем? — Колька смотрел на Влада с недоумением.

— Я тебя спрашиваю: мог ты отказаться? Мог или нет? Только честно…

— Ну, мог… я же не голубой! — Колька никак не мог сообразить, куда Влад клонит.

— Мог, значит… а зачем же тогда полез на меня? Почему не отказался?

— Ты чё — дурак? — Колька, глядя на Влада непонимающими глазами, проговорил с неожиданным напором в голосе. — Сам ты, значит, не отказался, а я бы отказывался… с какой это стати?

— Значит, что получается? Ты этого хотел? — Влад прищурился.

— А ты? — чуть помедлив, отозвался Колька, подозрительно глядя Владу в глаза.

Лёжа друг против друга, они вытирались одним полотенцем, — переговариваясь, они стирали с себя клейкую сперму, с наслаждением спущенную друг на друга… Колька был младше на год или даже чуть больше, и это было хорошо заметно по его фигуре: узкий в плечах и в бёдрах, Колька выглядел рядом с Владом угловато, даже субтильно… и еще был один момент — несомненное свидетельство того, что Колька был младше: на лобке у Влада волосы росли уже по мужскому типу, и к пупку поднималась хотя и редкая, но хорошо заметная «тёщина дорожка», а у Кольки живот был совершенно чистый, и лобок у Кольки скромно украшали лишь два небольших черных кустика, росших справа и слева от полового члена, да еще длинные редкие волосы, словно изгородь, росли вокруг члена у основания… и в то же время — при заметной разнице в возрасте — члены у обоих были почти одинаковы: длинные и толстые, члены у обоих выглядели внушительно, а на фоне субтильного Колькиного тела залупившийся Колькин член смотрелся даже возбуждающе…

— Ну, и чего ты молчишь? — Колька смотрел на Влада в упор, но в его взгляде подозрительность медленно испарялась, уступая место любопытству. — Ты же сам ко мне… сам ты, Влад, полез — ты первый меня…

— Ну-да, пока нет девчонок — пока мы одни… чего здесь особенного? — медленно проговорил Влад. — Я думаю, что это нормально…

— Вот именно! Я тоже так думаю, — хмыкнул Колька. — И о чём мы тогда говорим?

— А ты что — спать хочешь?

— Не хочу я спать… на! — Колька вернул Владу конец полотенца, которым он себя вытирал, и, откинувшись на спину — сладко вытянувшись во весь рост, закрыл глаза. Спать действительно не хотелось… да и какой мог быть сон, если только что с ним, с Колькой, такое случилось?

Влад, покосившись на лежащего Кольку — скользнув взглядом по его хрупкой фигуре, по лежащему на плоском животе залупившемуся члену, отложил полотенце в сторону и, точно так же откинувшись на спину, вытянулся на матрасе рядом с Колькой… Какое-то время они лежали молча — два пацана, только что вкусившие наслаждение однополого секса. Они лежали рядам, юные, оба голые, и лунный свет, щедро лившийся из окна, серебром омывал, словно лаская, их юные тела… Спать не хотелось — они лежали молча, чутко вслушиваясь в дыхание друг друга, и, хотя оба они молчали, мысли их были примерно одинаковы: они оба думали о только что случившемся…

В том, что это кайф, никаких сомнений ни у Влада, ни у Кольки не было — они оба только что вкусили упоительную сладость жаркого слияния своих тел, и было бы смешно и глупо отрицать, что это кайф и наслаждение… кайф и наслаждение — вот что они испытали оба! Но оба они также прекрасно знали, что такие — однополые — отношения вызывают у окружающих неприятие и осуждение… во всяком случае, ни Влад, ни Колька еще не встречали в своей жизни такого человека, который открыто сказал бы, что это кайф и что это ему, человеку этому, нравится, — наоборот: друзья-мальчишки сплошь и рядом говорили исключительно о «дырках», а если разговор и заходил о «голубых», то каждый считал своим долгом скорчить презрительную мину… и Колька делал точно так же, и точно так же делал Влад, — живущие в разных городах, они вели себя одинаково, совершенно не задумываясь, почему нужно делать именно так… почему нужно корчить презрительную мину, если это кайф и наслаждение? Почему нужно обязательно демонстрировать презрение, если этого сам не пробовал? Только потому, что делать так — корчить презрительную мину — положено? Ха! Положено… кем, бля, положено? Кто и когда решил, как наслаждаться правильно, а как неправильно? И вообще… кому, бля, какое дело до их сегодняшней ночи? Разве оттого, что они испытали наслаждение, стало кому-то плохо? Разве это не их личное дело — как наслаждаться?

Влад, лёжа рядом с Колькой, машинально теребил пальцами свой сочно-мягкий член, и от этой ненавязчивой ласки член его, утрачивая мягкость, медленно затвердевал — опять вставал… Они оба — Влад и Колька — лежали молча, но оба они думали об одном и том же: как совместить в своём понимании чувство упоительного кайфа с негативным отношением к этому самому кайфу? Чувство кайфа они оба сегодня испытали, а с негативным отношением они оба повсеместно уже сталкивались… ну, и как это совместить? Лёжа рядом, они оба думали об этом и том же — и оба не находили ответ, — они оба ещё не знали, что логика жизни не всегда совпадает с логикой существующей на данный момент морали, а тем более не совпадает с устоявшейся логикой лживых догм, лукаво искажающих — извращающих — логику жизни… да и откуда бы они это знали? В их ушах шелестела словесная шелуха, а глаза их усваивали презрительные ухмылки, едва разговор заходил о «голубых» — вот каков был их опыт до сегодняшней ночи… они — пацаны, ещё не искушенные жизнью — не знали даже того, что многие, и очень многие, в этой жизни говорят одно, а делают совсем другое…

Приподняв голову, Влад скользнул взглядом по лежащему на спине голому Кольке, и взгляд Влада остановился на Колькином животе — Колька лежал, ладонью прикрывая пах, и Владу показалось, что у Кольки стоит…

— Колёк… — прошептал Влад, ложась набок. — Ты чё — уже спишь?

— Нет… — Колька открыл глаза и, повернув набок голову, посмотрел на Влада.

— А чего молчишь? — Влад, приподнявшись, упёрся локтём в подушку. — Чего ты как неродной?

— Ты же молчишь, — отозвался Колька.

Лежащий на боку Влад, держа двумя пальцами свой возбуждённый член у основания, двинул вперёд бёдрами — и Колька почувствовал, как в бедро его горячо упёрлась обнаженная головка напряженного Владова члена.

— Чувствуешь? — Влад надавил членом на Колькино бедро сильнее и, словно боясь, что Колька не поймёт, чем он давит, прошептал, поясняя: — У меня опять… опять стоит… хочешь пощупать?

Не дожидаясь Колькиного ответа, Влад потянул кисть Колькиной руки к своему возбуждённому члену — и Колька, не успев никак отреагировать, машинально обхватил пальцами твёрдый ствол, — член, напряженно горячий, в один миг оказался в Колькином кулаке.

— А у тебя? — прошептал Влад, сжимая такай же — напряженно горячий — член Кольки. — Тоже стоит… класс! Ложись набок — так, бля, удобней будет…

Колька, ничего не отвечая, повернулся набок — лег к Владу лицом. Какое-то время они молча дрочили друг другу; это было необычное — прикольное — ощущение… и прикольное, и вместе с тем странно возбуждающее: сжимая в кулаке чужой горячий ствол, дрочить его другому — и в то же время испытывать удовольствие оттого, что этот другой, сжимая в кулаке ствол твой собственный, дрочит тебе самому… Какое-то время жарко сопя, пацаны, в лунном свете лежащие на матрасах, молча дрочили друг другу… кайф!…

— Слышь, Колёк — Влад, прекратив двигать рукой, подался всем телом к Кольке. — Давай, бля… знаешь, как? По-настоящему… давай?

— Вот! Ты опять первый… — приглушенно засмеялся Колька, не прекращая двигать рукой.

— Да какая разница! — возбуждённо прошептал Влад и, скользнув рукой по Колькиному бедру, сладострастно провел ладонью по круглым, упруго-мягким Колькиным булочкам. — Давай?

— Как ты хочешь? — Колька, чувствуя на своих голых булочках ладонь Влада, непроизвольно шевельнул мышцами сфинктера.

— Я же тебе говорю: по-настоящему… давай! — Влад провёл пальцами по ложбинке, образованной на месте соединения сжатый Колькиных ягодиц.

— Ну-да! В очко…

Прекратив двигать рукой, Колька лежал на боку — лицом к Владу… он лежал, не выпуская из кулака твердый член Влада, в то время как сам Влад, глядя Кольке в глаза, с наслаждением гладил, пальцами мял Колькины ягодицы… Указательный палец Влада то и дело скользил по ложбинке, приближаясь с каждым разом ближе и ближе к тому месту, где у Кольки было скрыто сжатыми булочками девственное отверстие.

— Ну, чего ты молчишь? — нетерпеливо прошептал Влад. — Чего, Колёк, думаешь? Давай…

— Друг друга? — уточнил шепотом Колька, глядя Владу в глаза.

— Ну! Я тебя, а ты меня — друг друга… — возбуждённо отозвался Влад, втискивая указательный палец между Колькиными ягодицами.

Колька почувствовал, как подушечка указательного пальца Влада надавила на его туго сжатое, стиснутое очко, и это давление пальца тут же отозвалось в промежности знобящей сладостью, — Колька, по-прежнему держа в кулаке залупившийся Владов член, непроизвольно шевельнул мышцами сфинктера, ещё туже сжимая и без того туго сжатую дырочку заднего прохода.

Колька совершенно непроизвольно — непреднамеренно — стиснул мышцы сфинктера, и Влад, почувствовав это, надавив на очко пальцем еще сильнее, — обдавая Колькино лицо горячим дыханием, Влад глухо рассмеялся:

— Бля, Колёк… очко уже играет! Я пальцем чувствую, как ты хочешь… хочешь, да?

Колька, выпустив из ладони вздыбленный член Влада, переместил ладонь на Владовы ягодицы… попка у Влада была по-мальчишески аккуратная — и вместе с тем сочная, мягкая и упругая одновременно, — лаская ладонью Владовы булочки, Колька прошептал:

— Чур, я тебя первый…

— Почему ты? Я старше тебя — я должен первый, — тут же отозвался Влад.

— И ничего ты не должен! Если мы будем это делать, то я буду первый… я тебя. А если нет, то нет, — упрямо прошептал Колька.

В общем-то, Кольке было всё равно, кто кого будет трахать первый — он никогда ни с кем этого не делал, и ему было одинаково любопытно попробовать это и передом, и задом, но Колька, несмотря на сладчайшее возбуждение, вдруг подумал, что Влад, трахнув его в очко, своё очко потом может и не подставить… скажет: «ты ещё маленький» или что-нибудь в этом роде, и будет Колька непонятно кто… Конечно, они уже делали это — поочерёдно друг на друга кончили, но это ведь было просто так… а это — в жопу. А в жопу — это уже серьёзно… И хотя Колька блефовал, выставляя Владу условие, вместе с тем что-то Кольке подсказывало, что никуда Влад не денется — согласится.

И — никуда Влад не делся: согласился! Да и как было Владу не соглашаться? Он был возбуждён, и ему было точно так же любопытно попробовать это передом, и задом — ведь, как гласит народная мудрость, любопытство не порок, а способ познания: не проявишь любопытство — не познаешь новое… Конечно, Владу хотелось побыстрее Кольке вставить, а уже потом давать самому — подставлять. Но Колька упёрся — и Владу ничего не оставалось делать, как соглашаться на Колькино условие, — рывком от Кольки отстранившись, Влад встал на колени.

— Ну, хорошо, ты будешь первый… какая разница, — проговорил Влад и, глядя Кольке в глаза, неожиданно рассмеялся: — Как говорит Мимоза, молодым везде у нас дорога…

Колька, прыснув вслед за Владом, тоже встал — на колени против Влада… они стояли друг против друга — юные, обнаженные, с торчащими вверх залупившимися членами, и лунный свет серебром омывал их лунную — мальчишескую — страсть.

— Ну… — нетерпеливо прошептал Колька, — становись…

— Смазать нужно, — отозвался Влад. Он проговорил это не очень уверенно, поскольку все его знания об анальном сексе сводились к тому, что слышал он в разных разговорах от своих друзей-приятелей, а слышал он слово «вазелин»… да и кто не слышал это слово применительно к анальному — однополому — сексу? «С вазелином… » — классика жанра.

— Давай смажем, если нужно, — прошептал Колька.

— А чем? Вазелин нужен, а его нет…

— Ну, давай так попробуем — без смазки… давай? — Колька, вопросительно глядя Владу в глаза, машинально сжал в кулаке свой напряжено вздыбленный член.

— А если не получится? — с сомнением отозвался Влад.

— Попробуем… становись! — нетерпеливо прошептал Колька.

Влад, ничего не говоря — крутанувшись на коленях, повернулся к Кольке задом и, наклонившись корпусом вперёд, оперся на локти согнутых рук, одновременно с этим шире раздвигая в стороны колени… незагорелые — молочно-белые — булочки Влада разошлись в стороны, делая доступным туго сжатый, обрамленный частоколом курчавых волос пацанячий вход, — ни секунды не раздумывая — ни на миг не сомневаясь в естественности своего желания, Колька тут же оказался сзади Влада; ягодицы раком стоящего Влада были распахнуты, словно створки, — Колька, затаив дыхание — держа свой возбуждённо залупившийся член двумя пальцами у основания, направил его по центру… и Влад в тот же миг почувствовал, как в очко ему тупо упёрлась обнаженная головка возбуждённого Колькиного члена…

Юные нетерпеливы — и, едва почувствовав, как головка члена упёрлась Владу в очко, Колька тут же, резко двинув бёдрами вперёд, с силой надавил головкой члена на туго стиснутую дырочку, по неопытности думая, что это так легко — вставить член в девственное пацанячее очко… да ещё на сухую!

— Бля! — Влад, едва Колька надавил на очко, тут же дёрнулся, подавшись вперёд. — Ты чего, бля? Тише…

— Как тише? — возбуждённо прошептал Колька, обескураженный неудачей. — Я и так тихо…

— Ты, бля, ширяешь… а ты не ширяй — ты постепенно…

— Ладно. Давай ещё раз, — Колька, обхватив Влада за бёдра, потянул его на себя, возвращая на место. — Становись… еще раз…

Наивный! «Ещё раз»… как бы не так! И раз, и другой, и третий возбуждённый Колька с разным напором — с разной интенсивностью — давил членом на очко, и каждый раз Влад стремительно подавался вперёд, ускользая от тупой боли, — они, тихо переговариваясь, пробовали снова и снова, но ничего у них не получалось — туго стиснутое Владово очко не разжималось, словно было железное…

— Влад, ты специально так делаешь… — после очередной попытки прошептал Колька, видя полную бесплодность своих усилий. — Ты не хочешь, да?

— Я чё — виноват? Сам, бля, попробуй… — Влад повернулся к Кольке лицом. — Давай, становись!

Колька, не возражая, повернулся к Владу задом… какая, бля, разница! Наклонив корпус вперёд, он точно так же опёрся на локти согнутых рук — и точно так же разъехались в стороны его белоснежные булочки… очко у Кольки было еще безволосое, по-детски чистое, — Влад, мигом пристроившись к Кольке сзади, приставил обнаженную головку члена к туго сжатой девственной дырочке и, крепко, словно тисками, сжав ладонями Колькины бёдра, с силой рванул Кольку на себя.

— А-а-а! — взвыл Колька; что есть силы дёрнувшись вперёд — вырываясь из рук Влада, он в один момент соскочил с головки Владова члена, наполовину вонзившейся в его очко, и, повалившись на живот, рукой, заведённой назад, с силой сжал на стыке свои ягодицы… от тупой, огнём разодравшей боли на глазах у Кольки выступили слёзы.

— Бля, я вошел! Колёк, получилось… хуля ты дёрнулся? — обдавая… Колькин затылок горячим дыханием, возбуждённо зашептал Влад. — Давай, бля! Слышишь? Всё сейчас получится… давай!

— Больно… я не буду, — ладонью заведённой назад руки растирая свои булочки, тут же отозвался Колька.

— Как не будешь? Давай… всё получится! Ну… вот увидишь, Колёк! Давай… — Влад, стоя на коленях, потянул Колькины бёдра на себя, пытаясь приподнять Кольку — снова поставить раком.

— Я не буду… не буду я… больно, — Колька, напрягая тело — вжимаясь животом в матрас, с силой стиснул свои ягодицы, и они вмиг из мягко-сочных превратились в твердокаменные.

— Ну, Колёк… чего ты… чего ты ломаешься? Давай еще раз… давай!

— Нет! — Колька отрицательно качнул головой.

— Вот… — Влад, оставив Колькины бёдра в покое, сел рядом. Член у Влада был вздыблен — стоял несгибаемым колом, и Влад, изнемогая от возбуждения, сжал его в кулаке. — А ты мне не верил — думал, что я не хочу. А сам, бля…

— Откуда я знал? — огрызнулся Колька.

Какое-то время они молчали… Возбуждение никуда не делось — не исчезло, не испарилось, и они оба по-прежнему чувствовали жаром сверлящий зуд неутолённого желания — они оба были готовы открыть для себя эту еще неведомую им страницу человеческой страсти, но неожиданная заминка сбила обоих с толка.

— Я ж говорил, что смазывать надо… — Влад, одной рукой тиская свой вздыбленный член, ладонью другой руки сладострастно гладил сочные булочки лежащего на животе Кольки.

— А вы… — Колька, пружинисто оторвав тело от матраса, перевернулся на спину, и его возбуждённый член, под углом устремившийся к потолку, чуть заметно задёргался от напряжения, — ну, ты рассказывал про пацана, которого вы прошлым летом долбили в лагере… вы смазывали?

— Естественно! — не моргнув глазом, отозвался Влад.

— А чем?

— Вазелином. У него был — он с собой привозил…

— Он что — голубой был, что ли? — Колька, машинально стиснув в кулаке свой член, вопросительно посмотрел Владу в глаза.

— Ну! Ему нравилось это, — Влад сочинял, не задумываясь — на ходу, и получалось это у Влада вполне убедительно. — Мы его каждый вечер… каждый вечер ставили раком, и… все пацаны в палате его долбили… в жопу долбили — в очко… кайф! С вазелином — кайф… не хуже, чем с девчонками… полный улёт!

— И ему было ни капельки не больно? — с сомнением прошептал Колька.

— Я же тебе говорю: с вазелином… больно, когда на сухую, а с вазелином — самое то… кайф, бля! Мы его каждый вечер…

Влад сам не знал, зачем он это всё говорит — слова наворачивались сами собой, и было какое-то непонятное, даже, пожалуй, неосознаваемое удовольствие всё это проговаривать вслух — лежащему на спине голому Кольке…

— Я не голубой, — неожиданно проговорил Колька, с силой прижимая ладонью свой член к животу.

— Ну, и что? — отозвался Влад — и, хмыкнув, он посмотрел на Колькину руку. — Я тоже не голубой… и что с того? Так могут все, а не только голубые… понял? Все так могут, если нет девчонок.

Они вновь замолчали… Колька, с силой сжимая ягодицы — невидимо стискивая мышцы сфинктера, вдруг подумал, что если… если в зад долбиться могут только «голубые», то тогда получается, что они с Владом «голубые» тоже… но Колька никогда не буксовал на этой теме: никогда он, как другие пацаны, втайне не гомофилил — ни разу он не дрочил, воображая секс с пацанами, и точно так же никогда, как другие пацаны, на показ не гомофобил, — никогда он теме однополого секса не придавал какого-то особого — сокровенного — значения… и — если б дед за ним приехал вовремя, то ничего этого вообще не было б… разве он «голубой»? И Влад не похож на «голубого»… хотя — что значит «похож» или «непохож»? И вообще… Влад сказал, что делать так — в зад долбиться — могут все…

— Все-все? — прошептал Колька, нарушая молчание.

— Всё-все, — отозвался, словно эхо, Влад. — Конечно, делают так не все, но делать так могут все…

«Делать так могут все» — сказал Влад, и это было удивительно: сказав так, Влад невольно выразил квинтэссенцию — самую сущность — человеческой сексуальности… но удивительно было вовсе не то, что так могут делать все, а удивительно было то, что сказал это Влад — самый обычный пацан, ещё ничего не знающий ни о мире, ни о себе самом, — устами младенцев глаголет истина!.. Впрочем, Влад, говоря Кольке о том, что делать так могут все, вовсе не думал ни о какой истине — он сказал это исключительно для того, чтобы словами этими подчеркнуть, что он, уже трахавший пацана, точно так же, как и Колька, ни в коем случае не является «голубым»… они оба жаждали продолжения — оба жаждали однополого секса, и оба при этом не хотели быть «голубыми», отбрыкиваясь от этого слова как от чего-то заведомо неприемлемого, и — это хотение-нехотение было достаточно симптоматично, чтобы ставить диагноз социуму, в котором они жили и который преподносил им в качестве истин заплесневелые догмы…

Собственно, почему они оба — и Влад, и Колька — «голубыми» быть ни за что не хотели, объяснять не надо: самые обычные пацаны, они, как и многие их сверстники, мыслили расхожими клише — набором достаточно примитивных, но повсеместно укоренившихся представлений о том, что быть «голубым» для пацана и ненормально, и неестественно, и, что самое главное, позорно… вот поэтому они — Колька и Влад — «голубыми» быть ни за что не хотели. А между тем, в сексуальном плане они оба были сущими младенцами, и дело здесь было не столько в отсутствии сексуального опыта, сколько в отсутствии самых элементарных — объективных и внятных — знаний: самые обычные пацаны, живущие в мире, где истина давно переплелась с ложью, они совершенно ничего не знал ни о Древней Греции, где однополая любовь неизменно ассоциировалась с мужеством и честью, доблестью и геройством, ни о легендарной Спарте, где однополая любовь не просто допускалась, а законом вменялась в обязанность каждому пацану, ни о Римской Цивилизации, где однополой любви предавались все, кто хотел, а хотели, как свидетельствует история, очень и очень многие — от императоров до рабов, — ничего этого они не знали. Как не знали они и того, что на закате Античного Мира, упивавшегося всем многообразием безграничной чувственности, невесть откуда явились ловцы человеческих душ — творцы нового мирового порядка, жаждавшие неограниченной власти над людьми, и… вместо многоцветия чувственности стал повсеместно насаждаться черно-белый аскетизм, а логика жизни сменилась логикой лицемерной святости, под которой с самого начала искусно скрылась ненависть ко всему, что делает человека самодостаточным и счастливым, — о таком повороте в истории пацаны ничего не знали тоже.

А между тем, история не стояла на месте: ловцы человеческих душ, едва набрав силу, тут же присвоили себе право определять, что свято для всякого человека, а что греховно — что можно делать земному человеку, а что нельзя… и — двадцать столетий лукавые пастыри, используя ложь и культивируя страх, неустанно извращали логику жизни, делая это с одной-единственной целью — заполучить неограниченную власть над душами людей… понятно, что и этого Влад и Колька тоже не знали: в школе об этом не рассказывают, да и вряд ли в обозримом будущем рассказывать будут — учитывая, как эти самые ловцы, слившись в экстазе с власть предержащими, рвутся сегодня в школу, а сами по себе ни Колька, ни Влад никогда всем этим не интересовались, — они были сущими младенцами в смысле сексуальной просвещенности… точнее, они были самыми обычными пацанами, и — видя негативное отношение к однополому сексу со стороны окружающих, они оба понятия не имели, чем обусловлена такая нетерпимость: усваивая наряду с информацией полезной и нужной разнообразные предрассудки, Влад и Колька, как многие и многие другие пацаны, воспринимали негативное отношение к однополому сексу как некую данность — как аксиому… а между тем, отношение такое формировалось в умах поколений столетиями, и… делалось это под неусыпным надзором лукавых пастырей, провозгласивших секс результатом происков сатаны, — объявив секс исчадием ада и по этой дикой с точки зрения здравого смысла причине предав его анафеме, ловцы человеческих душ из поколения в поколение неустанно насаждали в сознании людей страх и ужас к любым проявлениям человеческой сексуальности, и прежде всего к однополой любви, способной дарить человеку упоительную радость… как заметил в своё время Ницше, попы поднесли Эроту чашу с ядом, но Эрот не умер, а выродился в порок, — понятно, что однополое влечение, являющееся неотъемлемой частью человеческой сексуальности, само по себе пороком никогда не было и стать пороком оно не могло, но порочным и греховным влечение это стало в восприятии одураченной паствы — и в средни